В тот вечер, когда за окнами Петербурга завывал осенний ветер, а в театре имени Ленсовета царила такая тишина, что было слышно, как шелестит бумага в руках у суфлёра, на сцену вышел человек, который должен был доказать, что Чехова можно играть не только с благоговением, но и с огнём. И вот, в первом сезоне, в первой серии Как Деревянко Чехова играл, зритель увидел не просто спектакль он стал свидетелем маленького чуда. Точнее, большого. Потому что актёр, чьё имя давно стало синонимом чеховской интонации, вдруг разорвал привычный канон и заставил зрителей не просто слушать, а чувствовать каждую фразу.
Первые кадры тёмная комната, керосиновая лампа, дрожащий свет которой выхватывает из полумрака лица героев. Они сидят, как на поминках, но не по кому-то умершему, а по самим себе. И вот входит он Деревянко, не в костюме, а словно вросший в роль, будто Чехова писал её специально для него. Его Чехов не томный, не унылый, а живой, злой, иногда даже насмешливый. Он не играет Чехова он оживляет его, как патологоанатом оживляет труп, чтобы тот заговорил. И в первой серии, где обычно всё только начинается, Деревянко делает то, что не под силу большинству актёров: он превращает заурядный текст в исповедь.
Зритель, привыкший к тому, что Чехова играют с томной меланхолией, внезапно слышит в его речах язвительность, сарказм, а порой и откровенную насмешку над самим собой. Деревянко не боится быть грубым, резким, даже некрасивым он играет Чехова не как святого, а как человека, который слишком хорошо видит все недостатки мира и своих героев. И в этом кроется секрет его успеха: в первом сезоне, в первой серии Как Деревянко Чехова играл, он не просто произносит монологи он бьёт ими по зрительским сердцам, заставляя их то смеяться, то замирать от внезапной боли.
Актёр не прячется за маской великого русского писателя. Он играет Чехова как обычного человека, который устал от пустых разговоров, от фальшивых улыбок, от того, что все вокруг носятся с какими-то иллюзиями. И когда он произносит знаменитые строки не как цитаты, а как проклятия или молитвы, зал затихает. Потому что Деревянко не играет Чехова. Он становится Чеховым. И в этом весь фокус: в первой серии первого сезона он не просто показывает спектакль он открывает зрителю глаза на то, что Чехов был не скучным моралистом, а гениальным диагностом человеческих душ.
И вот, когда лампа гаснет, а герои расходятся по домам, оставляя после себя только эхо фраз, зритель понимает: он только что увидел нечто большее, чем спектакль. Он увидел, как Деревянко в первом сезоне, в первой серии Как Деревянко Чехова играл, заставил мёртвые слова заговорить. И теперь эти слова будут преследовать его ещё долго не как воспоминание о театре, а как напоминание о том, что даже в самой обычной жизни есть место настоящему искусству.